Впервые за последние пять лет написал рассказ . Если это можно так назвать . Это скорее не несущий практически никакой художественной ценности фрагмент разлагаемого нейролептиками сознания , застрявшего между мусорником и мочащейся кошкой , фрагмент игралища серого кошмара ; надеюсь , что каких-либо комментариев на это произведение не последует .

Чёрная рвота

Глухо , устало , почти безо всякого осмысленного выражения воя свою заунывную бурлацкую песню . большой , тяжёлый , с надорванным животом троллейбус вымахнул из-под моста , прогрохотал по короткой булыге улицы Гоголя , ухнув , повернул на Привокзальную площадь , с трудом прополз ещё несколько асфальтовых метров и наконец остановился , уткнувшись в густое месиво стоп-сигналов , яростных матерных гудков , фар , стеклоочистителей . Город мучился традиционным вечерним запором и узкие старые кишки улиц были плотно забиты немецкими , французскими , шведскими автосгустками . Я стоял в салоне троллейбуса , напротив вторых дверей (троллейбус был с гармошкой , длинный , как червяк) и , почти касаясь лбом мокрого холодного стекла , смотрел на хлещущий снаружи чёрный дождь . В троллейбусе царил страшный запах – смрад человеческих испарений , злобы , страха и ненависти . Здесь была и сдавленность личных пространств и готовность укусить , изорвать на части кого угодно при малейшей попытке покушения на эти пространства . Личные пространства , по большей части защищающие внутренние ничто от нападения других внутренних ничто . В хвосте троллейбуса что-то ругалось – там ехала стайка юных шакалят , охотно берущих пример со взрослых шакалов в насыщении всяческой низости , мерзости , похоти .
Шапка на мне стягивала не только голову , но и мысли внутри неё . Сжав зубы , я ждал последней , конечной остановки . Но троллейбус , с унижающей душу скоростью вот уже десять минут протаскивался в щель мимо цирка . Наконец , старый , циничный (втюхивающий детям веру в чудеса) цирк остаётся позади . Конец пробки , последний поворот , змеиное шипение пневматических дверей – и вот я , наряду с другими пассажирами (но ни в коем случае не вместе с ними) выплёскиваюсь в узкий , грязный жёлоб улицы . Всё кругом грязно , черно , тяжело , мокро , холодно , осклизло . Чёрная вода с чёрного неба – на чёрную землю . Где-то наверху , по крышам , с грохотом бегает страшный , рогатый , заросший зелёной болотной шерстью ноябрь .
Но всё же здесь лучше , чем в троллейбусе . Здесь они – те , кто не я – не существуют постоянно рядом , они лишь секундно появляются около меня , иногда успевая в очередной раз осквернить мою душу своей матерщиной – и немедленно умирают где-то за спиной , где-то в стылом , мёртвом для всего , кроме дождя , воздухе .
Давайте же ещё раз посмотрим на них . Вот они . Сторонники реальности . Сторонники существующего положения вещей . Заплывшие жиром , расчерченные морщинами лица , свиные точки глаз , скалящиеся в омерзительном смехе-ржании дыры ртов . Существа , построенные на нескольких зоологических инстинктах , с самоампутированными душами (зачем они , мешают ведь ржать?) и ублюдочной попсой в плеерах . Сочувствую плеерам и отчаянно благодарю своё сознание за то , что я не умею читать мысли . Если бы я умел , если бы я смог хоть на секунду проникнуть за эти мясистые лбы – я в тот же момент сошёл бы с ума и зарезал бы себя , чтобы никогда – никогда ! – больше не чувствовать чванства , ограниченности , скудоумия – тех многих тонн и тонн мерзости , которые носят в себе эти «нормальные» и «адекватные» . Тонн , называемых иногда жизненным опытом , взрослостью или даже мудростью .
Я иду , прислушиваясь к судорожным , истеричным конвульсиям того страшного , чёрного сгустка боли , который я , вот уже на протяжении многих лет ношу в своей груди вместо живого человеческого сердца , которое я потерял когда-то в толпе , а найти не смог – быстро затоптали . Это почти мгновенно происходит . Но даже этот сгусток ещё скручивает восьмёркой при каждой встречной мерзости . Должен ли я сказать встречным , что материться – это то же самое , что есть собачий кал ? Наверное , нет – оборжут ведь и вставят в телешоу , даже если я залезу на Вантовый мост (очень бы хотелось этот сделать) и буду кричать оттуда . Вот и перекрёсток . На нём тоже они , демоны . На сей раз – в виде ублюдочных рэперов с капюшонами вместо голов . Они курят и едят собачий кал . Но ура , останавливаться рядом с ними не нужно , на светофоре зелёный ! О , светофор , ты мой верный союзник в буреломе улиц и зданий ! Как я рад , что ты у меня есть и как я сочувствую тебе . Ведь регулировать потоки сторонников реальности – это , должно быть , очень страшно и больно ?
И светофор подмигивает своим глазом в ответ на немой вопрос – и вновь узкая пустыня тротуара . Каждый шаг неимоверно труден , ибо кажется , что тротуар выгибается тебе навстречу горбом . Это не дождь на дороге – сам тротуар жидкий и на него так и хочется лечь , и утонуть в нём , не намного , хотя бы на полметра , и лежать там , в тишине , спокойно и одиноко , лежать годы , века , тысячелетия , вечности . И пусть они здесь наверху орут, злобствуют , матерятся , занимаются бизнесом , пусть , пусть , пусть . . . Мне уже всё равно , ведь меня не будет , я растворюсь в этом сладком , тёплом небытии сна . Весь тротуар – мой сон , и я в тротуаре , как во сне . Но самое страшное в любом сне – пробуждение . Тротуар отвергает меня , изрыгает обратно вверх и я иду дальше .
Ещё несколько отчаянных шагов . Около входа в какой-нибудь “Roxy” или «Вернисаж» - змеи и жерди девушек – двадцатилетних старух , спаливших свою молодость в ревущих адом топках ночных клубов . На площадке припаркованы пара «Мерседесов» и несколько заработанных проституцией BMW X5 . Здесь тоже курят , но собачий кал уже не едят – сопровождающие самцы , в надежде на сношение , пытаются соблюдать правила приличия .
Но , к счастью – остановка , и приближающийся к ней троллейбус . Доброе рогатое животное , сколь страшен твой удел – вечно быть переносчиком сторонников реальности , скрывающихся от ночи в твоём тёплом чреве . Всего на единицу меньше номер маршрута – но какое различие в деталях . В деталях , но не в целом . Всё та же чернота вокруг . Оранжевые уличные фонари разжижались и текли в троллейбусных стёклах . Мне кажется , что везде , куда бы я ни пошёл , меня всегда будет преследовать один и тот же звук – одинокий вопль троллейбусного электромотора . Но напрасно я так жёсток к нему . Ведь сколько раз этот звук спасал меня , маскируя от реальности . Смогу ли я найти слова , чтобы описать , как страшно дует холодом , тьмой и смертью в открытые двери на остановках ? Троллейбус отсчитывал их , эти остановки , как врач отсчитывает угасающий пульс умирающего . Прощание с троллейбусом . Ночь . Между дождём каким-то образом проглянула Луна , обречённая вечно – и безуспешно – рваться прочь от обезумевшей Земли – и вечно на неё падать . Ведь по своей физике полёт по орбите есть бесконечное падение . Падение на Землю , на которой вот уже много веков жило , жрало , мочилось , испражнялось , сношалось и материлось миллиардноголовое протоплазменное чудовище , гордо именуемое человечеством , о смерти которого я сейчас столь усердно молился . Я даже не молился . Я втыкал молитвы , как кинжалы в опухающее , кровоточащее небо , но они обламывались об Луну и лезвиями дождя падали обратно на меня , и единственный , кто умирал под ними , был я сам . За другой стороной Луны хитро прятался равнодушный Бог – самый совершенный убийца в этом мире , ведь он убивал всех . И мне сейчас , когда я возвращался домой , в своё маленькое , почти карманное, иллюзорное персональное царство , нестерпимо хотелось подражать ему и убивать всех подряд .